Гибрид из европейских и национал-социалистских символов - любимое смешение не только у карикатуристов

Греческая экономика в виде «Титаника», правящая верхушка - в виде клоунов, охраняемых от толпы роботами-полицейскими, или бедные греки, выпрашивающие деньги у жирных котов в цилиндрах. Греческий долговой кризис и поток печальных вестей из Афин означает золотые денечки по меньшей мере для одной профессиональной группы страны - для карикатуристов.

«Плохие времена - это хорошие времена для карикатуристов», - говорти Мария Тзабура, рисующая для греческой газеты «Прото тема».

Вместе с политическими комментариями они дают выход растерянности и ярости греческого населения от сокращения зарплат и дотаций, повышения налогов и диктата экономии, предписанного международными денежными донорами.

Безработный из-за слишком острого пера

Некоторые из греческих карикатуристов из-за остроты своих работ потеряли, впрочем, свою собственную работу. Как, например, Тасос Анастасиу, который недавно был уволен своей газетой «Та неа». Газета назвала в качестве причины экономические поводы, он сам же видит себя жертвой своей острой критики правительства.

Спирос Дервениотис, потерявший летом свою работу в газете «Сити пресс», также указывает на важную роль карикатуристов в современном кризисе. «Он (кризис) есть нечто, принуждающее людей встать на ту или иную сторону. Мы не остаемся в этот момент лишь наблюдателями. Мы становимся активнее», - говорит Дервениотис.

Выставка карикатур на тему кризиса

То, что у карикатуристов в эти времена особенно много работы, показала недавно завершившаяся выставка карикатур на тему кризиса, имевшая место в афинском музее «Бенаки». Если греческие художники во времена военной диктатуры 1967-1974 годов лишь осторожно касались острых тем, чтобы не быть арестованными или попасть под цензуру, то во время кризиса их работы принимают все более рассерженный тон.

Один из рисунков, завершающих обзор, представляет собой переработанное фото премьер-министра Георгиоса Папандреу в черном свитере с высоким горлом, в позе, напоминающей о умершем недавно основателе фирмы «Эппл» Стиве Джобсе. Под ней можно прочесть: «Работы нет. 2009 - 2011». (игра слов, обыгрывающая созвучие фамилии Стива и слова «работа» в английском языке - прим.пер.)

Также и немцы получили причитающуюся им порцию. Греческие школьники составили календарь, темой которого является немецкий нажим на Афины с целью бюджетной экономии, и тем самым проводится параллель с нацистской оккупацией Греции в прошлые времена.

«Этот юмор - часть нашей сегодняшней повседневной жизни»

В одном рисунке вместо свастики в нацистский флаг вставлен символ евро, другой показывает немецкого офицера, отказывающего приговоренному к смертной казни в последней сигарете из-за высоких налогов на табак.

«Может показаться, что это перебор, или оскорбление чувств немцев, но эта разновидность юмора есть часть нашей повседневной жизни», - говорит Элина Макри, Интернет-комментатор.

«Это также может объяснить, почему один из моих франкфуртских профессоров юриспруденции однажды сказал: всякий раз, когда я приезжаю в Грецию, и смотрю новости по телевизору, то не удивляюсь тому, что жанры драмы и комедии были рождены в этой стране».

Израильский композитор Авишаи Коэн — один  из самых популярных джазовых музыкантов в мире.

Его музыка соединяет  восточноевропейские, ближне-восточные и африканские традиции и  вытаскивает из тебя ностальгию по всем этим землям сразу. Кроме того,  Авишаи — контрабасист-виртуоз. С контрабасом он выделывает что-то  невообразимое: играет на нем пальцами, локтями, ладонями и чуть ли не  коленями — так, что инструмент звучит как небольшой оркестр из струнных и  ударных. Во время исполнения он танцует, улыбается, корчит рожи.  Наблюдать концерт Avishai Cohen Trio живьем — удивительный опыт:  кажется, что и на сцене, и у тебя внутри происходит какой-то цирк

— Это как кино, — объясняет Авишаи природу контакта с публикой,  развалясь на огромном кожаном диване в гостинице в Питере, куда его трио  позвали выступить на «Усадьбе. Джаз». — Для публики музыка — как  история. Я играю музыку со страстью, и публика чувствует это, уважает,  хочет слушать мою историю. Я чувствую их энергию, вижу глаза. Да, в этом  есть что-то животное, потому что музыка — как природа. Если ты близок к  ней, ты реагируешь на нее естественным образом, и это становится частью  природы, частью жизни.

— Разве музыка — не что-то искусственное, придуманное человеком? — спрашиваю я.

— Ну, человек же не искусственный, — говорит Авишаи. — Возможность  музыки сущест­вует без нас. Потому что в природе есть звук, и звуки  собираются вместе. А мы празднуем музыку. Мы благословлены праздновать  музыку, быть ее частью.

Средство общения

— Ваш концерт был одним из немногих джазовых концертов, где я понимала все, что происходит, — говорю я.

На этих словах Авишаи удивленно вскидывает бесцветные брови, и я исправляюсь:

— Вернее, не понимала, а чувствовала. Все, от начала до конца.

— Чувствовать — это даже больше, чем понимать, — одобрительно говорит Авишаи.

— Вам легче выражать свои чувства через музыку или через слова?

— Как угодно. Через глаза. Беседу. Иногда музыка — самый сильный способ. Иногда слова без музыки сильнее.

— А какие чувства невозможно передать без музыки?

— Настоящую ностальгию, — отвечает Авишаи.

Потом долго молчит и добавляет:

— Вещи, про которые мы по-настоящему не можем сказать, что это такое.

За двадцать лет работы в джазовых коллективах, импровизация в которых  требует умения очень хорошо чувствовать другого человека, у Авишаи  выработались навыки невербального общения. Он всегда в открытой позе,  всегда смотрит тебе в глаза и незаметно сокращает дистанцию. Начинаешь  с ним говорить, сидя на другом конце дивана, а через полчаса он уже  сидит рядом, чуть ли не приобняв тебя.

Видимо, так же строится и общение между музыкантами на сцене. У  Авишаи их два — пианист и барабанщик. На сцене он посылает им взгляды и  улыбки, стоя с контрабасом посередине. Вообще-то контрабас не создан  быть солирующим: его просто не слышно за более яркими инструментами. Но в  музыке Авишаи Коэна именно контрабас задает тон всему.

— Когда вы играете с другими музыкантами на сцене, вы всегда понимаете, что они делают?

— Я чувствую все, что они делают. Понимаете? Есть язык, на котором мы  говорим. Это как игра, в которой, если вы более или менее следуете  правилам, вы можете делать все, что хотите, самовыражаться. Мы пытаемся  общаться как в игре, как в спорте. А еще мы отдаем друг другу любовь,  стараемся любить друг друга.

Авишаи Коэн говорит, что научился быть лидером джаз-бэнда у  знаменитого американского джазмена Чика Кориа в Нью-Йорке. Туда Авишаи  отправился учиться играть на контрабасе сразу после службы в израильской  армии. В первые годы приходилось работать на стройке и играть на улицах  и в парках. Потом Авишаи начал играть латино­американский джаз в  клубах, и вскоре ему позвонил Чик Кориа с предложением играть у него в  бэнде.

— Чик Кориа научил меня уважать и любить тех, с кем играешь, —  говорит Авишаи. — Смотреть друг другу в глаза. А еще быть очень  уверенным и целеустремленным. Чтобы быть лидером, надо принимать  серьезные решения и не отступать, верить в них.

Счастье для всех даром

Авишаи Коэн сочиняет все партии для трио сам — пишет ноты. При этом оставляет музыкантам и самому себе поле для импровизации.

— Не все музыканты — импровизаторы, — говорит он. — Я — да, поэтому я  в джазе. Но я еще и композитор, причем из тех, кто сочиняет очень  специфическую музыку. Так что у меня две стороны: одна вся такая  распланированная и требует много писанины, а другая — свободная,  импровизационная. Обе делают мою музыку такой, какая она есть.

— Но как это сочетается? Как, например, вы объясняете пианисту, какую тему и как он должен развивать в импровизации?

— У фортепиано в моей музыке очень важная роль. Я сам играю на  фортепиано и большую часть музыки сочиняю на фортепиано. Поэтому, когда  пианист играет мою музыку вживую, он так же важен в этот момент, как я:  он играет те ноты, которые я написал, но играет и много нот, которых я  не писал. Так что пианист должен быть блестящим. Я постарался найти  такого. Это молодой пианист, который жил рядом в Тель-Авиве. Он знал  барабанщика, с которым я тогда играл. Я послушал его, понял, что он  очень хороший. Моему пианисту всего 23 года. А барабанщику вообще 21.

В холле гостиницы музыканты Авишаи выглядят совсем как школьники. А  на концерте возникает ощущение, будто у пианиста Омри Мора и барабанщика  Амира Бреслера вырастает по паре дополнительных рук. Иначе невозможно  играть в разных ритмах несколько мелодических рисунков одновременно,  украшая их еще какими-то завитушками и не забывая следить за Авишаи,  чтобы по его кивку вместе закончить пассаж общим аккордом.

— У них не было выбора, — объясняет Авишаи. — Если бы они быстро не  разобрались, что делать, им бы пришлось уйти. В Израиле вообще сейчас  много невероятно самоотверженных молодых музыкантов. Это  профессиональная среда. Возможно, я — часть той среды, которая создает  их. Потому что многие слушают музыку, и хотят играть со мной и с  другими, и становятся очень хорошими музыкантами в очень юном возрасте.

— А вы в 21 год были таким же блестящим?

— Не знаю. Иногда мне кажется, что нет, иногда — что да. Дело не в  том, блестящий ли ты. Важно, насколько ты целеустремлен, уверен и  разумен для того, чтобы взять на себя огромную ответственность, будучи  очень молодым. Далеко не все люди такие. У одних этого больше, у других  меньше. Талант — это одно. Но есть и другие вещи. Сколько  ответственности нужно, чтобы выйти перед огромным количеством лю-дей и  сделать их всех счастливыми. В 21 год! И так каждый вечер.

Сознательное и бессознательное

Внешне Авишаи больше похож на футболиста или даже боксера: спортивная  фигура, крупные черты лица, бритая голова и руки с ровными квадратными  пальцами. На мой воп­рос, тяжело ли физически играть на контрабасе, он  морщится, потому что явно слышит его не первый раз.

— Ну да, тяжело стоять с контрабасом и ни на что не опираться, —  скучно заводит Коэн. — Но сама игра очень изящна, более изящна, чем  выглядит со стороны! — оживляется он. — Это искусство. У меня с  инструментом очень телесное взаимодействие. Я стараюсь двигаться,  танцевать, чтобы мое тело было свободно. Стараюсь не стоять в одной  позе.

Раньше я занимался бегом, но перестал, когда начал играть на  контрабасе стоя. Я стараюсь делать упражнения в голове, мысленно, чтобы  расслабиться. Это тоже физическая практика. Стараюсь сохранить энергию  движения. Это еще одна причина того, что я стараюсь играть с молодыми  людьми: в них она есть. Они очень активны. Постоянное движение делает  тебя более свободным, более чутким.

— Какой процесс больше похож на музыку — танец или размышление?

— И то и другое. Музыка — это и сознательное, и бессознательное. В  этом ее красота: для нее нужно много мозга, и в то же время она не  требует никакого мозга.

— Похоже на футбол, — говорю я.

— Да и вообще на жизнь, — соглашается Авишаи. — Ты много думаешь,  чтобы быть разум­ным, чтобы делать что-то, идти куда-то. Но при этом ты  много чувствуешь — чтобы быть в мире с собой, радоваться, находить новые  занятия.

— А насколько в джазе важна мелодия? В вашей музыке много щемящих  мелодий из каких-то древних культур. Мне кажется, для современного джаза  это нетипично.

— Это просто мой вкус. Я люблю сильные простые мелодии, похожие на  истории. Иногда я люблю старые вещи, потому что они очень, как бы это  сказать, густые, — это чистые эмоции в рассказе. Я люблю мелодии,  которые с первых секунд втягивают тебя в общение. И еще ритм. Ритм — это  сердце, это глаза. Я очень ритмичен, я постоянно слышу вокруг себя  множество ритмов.

— Как вы придумываете названия для композиций?

— Это сложно. Я стараюсь не думать. Мне не важны названия. Музыка  сама по себе уже название. Поэтому названия должны просто быть «один»,  «два», «три». Просто чтобы не запутаться: очень много работ.

Тоска по родинам

В музыке Авишаи часто замечают множество разных традиций. Границы  широки: от Восточной Европы до Сенегала. Есть у него песни, которые ему  пела его сефардская бабушка, есть мелодии, похожие на музыку из  советских фильмов вроде «Иронии судьбы». Есть что-то, что смутно  напоминает атмосферу современного мультикультурного Израиля — с влажной  жарой, восходящими интонациями русских евреев и пением муэдзинов.

— Я точно не знаю, из каких культур я чаще беру мелодии. Ритмически  много африканских коннотаций — Марокко, Северная Африка, Западная  Африка, Сенегал, афрокубинцы, афро-карибская музыка. На меня все это  очень сильно влияет. Также на меня повлияли фламенко и классическая  музыка, джаз.

— Одна из ваших композиций напоминает какую-то русскую песню.

— Наверняка. В Израиле, в городе, где я прожил большую часть жизни,  очень много русских. Мы можем сказать: «Израиль слэш Россия», — потому  что много русских приехали в Израиль сотню лет назад и позже тоже. Они  строили кибуцы, они были социалисты, хотели вырастить новое поколение  израильтян. Они-то и сделали Израиль, те ребятки, создали его. Израиль  возник и существует во многом благодаря русским и польским евреям.  Поэтому большая часть культуры Израиля — это песни, которые пели те  самые русские и польские евреи на идише, польском и русском. Связь  Израиля и России очень сильная. Это факт. Так что в моей музыке много  русского.

— У вас в роду есть русские евреи?

— Нет, я чех и поляк по папе, турок и грек по материнской линии — они  сефарды. Так что нет русских у меня в роду. Я родился в кибуце. Когда  мне было два года, родители уехали из кибуца.

— Ваши родители социалисты?

— Ну да. Они разделяли эти идеи, но в том варианте, в котором их исповедовали в кибуце. Не в стиле Карла Маркса.

— А вы как к этим идеям относитесь? Вы живете как буржуа или как социалист?

— В каком-то отношении идеи социалистов блестящие. И даже  романтичные, причем в большей степени, чем блестящие, потому что природа  человека не справляется с социализмом, как бы мы к нему ни стремились.  В каком-то смысле каждый человек, и я в том числе, социалист, но не  совсем. Мир больше не захвачен социализмом. Сейчас мы все  индивидуалисты. Кстати, музыка ломает этот индивидуализм — «Это только  твое, это только мое», — потому что музыка над всем этим, она для всех.  Мне, конечно, повезло, я могу позволить себе жить как хочу, у меня  достаточно денег. Но я не к деньгам стремлюсь, а к счастью. А счастье в  том, чтобы… отчасти и в том, чтобы не беспокоиться ни о чем, потому что у  тебя достаточно денег, да. Но вообще счастье — это когда ты выходишь на  сцену и играешь, когда тебе нравится твой пианист, барабанщик, когда у  тебя в жизни есть любовь, есть друзья.

Авишаи говорит, что, даже если изредка у него случается неудачный  концерт, это заметно только ему. Слушатели все равно довольны, потому  что они реагируют на любовь и страсть, которую музыканты отдают со  сцены.

— Я видел людей, которые слушали музыку, — говорит он про питерский  концерт. — Некоторые хотели улететь, они хотели обрести свободу и  натурально улететь. Это очень тронуло меня. Для меня это было  эмоциональное потрясение — увидеть, как музыка трогает людей. Движет  ими.

— Задача музыки — дать людям свободу?

— Да ну, какие задачи. Музыка — это и есть свобода. Свобода, счастье.  Она как река — очень настоящая. Она существует, присоединяешься ты к  ней или нет. Ты не можешь взять музыку и сказать: «Это моя музыка». Ты  можешь к ней присоединиться, как можешь присоединиться к жизни — на  пятьдесят лет или на двадцать. Мы присоединяемся, а потом покидаем ее. Я  не знаю, что происходит потом. Я слишком занят удовольствием от жизни  сейчас.

— Вы религиозны? Верите во что-нибудь?

— Я не знаю, что такое религия. Но я знаю, что я очень страстный,  отзывчивый. А религия — слишком скучно. Она всегда одна и та же. Есть  прекрасные вещи в христианстве, исламе, буддизме. Но для меня они  слишком структурированы. Для меня бог и божественное — это гораздо  больше, чем все религии. Другими словами, я не религиозный, — смеется  Авишаи. — Или, наоборот, очень религиозный.

Контроль и ракушки

Авишаи Коэн начал играть на электрическом басу в 14 лет, когда  услышал игру знаменитого басиста Жако Пасториуса. Контрабас он освоил  еще позже, уже после армии. И через несколько лет стал признанным  виртуозом.

— Что вы чувствуете лучше — контрабас или собственный голос?

— Контрабас. Сам по себе голос вне моей… я не знаю, власти. Голос —  это настоящее отражение меня. Ты приходишь в мир и начинаешь говорить, и  до последнего момента голос у тебя один и тот же — твой. Это самое  настоящее свидетельство твоей жизни. Когда я пою, я могу спеть что-то  очень маленькое и личное (на последних записях Авишаи Коэн действительно  много поет, в основном фольк­лорные еврейские мелодии. — «РР»). Но  голосом я не владею виртуозно, а контрабасом — да. Я нашел способ  общаться с большим количеством людей при помощи контрабаса. Не знаю, как  я это делаю. Наверное, это происходит потому, что я очень взволнован  на сцене, очень счастлив.

— А что в жизни делает вас несчастным?

Авишаи впервые надолго задумывается. Потом отвечает:

— Когда я пытаюсь слишком много контролировать. Слишком много вещей  одновременно. Когда думаю, что могу прогнозировать результат. Тогда я  очень устаю, устаю от себя. Поэтому я стараюсь больше любить себя и  избегать стресса. Чтобы достичь больших высот в музыке, надо быть  немного сумасшедшим, одержимым, чокнутым. Но для жизни тебе ведь не  нужны все эти качества. Ты просто пытаешься удовлетворить свой животный  инстинкт, сохранить здравомыслие и быть хорошим человеком, насколько это  возможно. Я хочу получать удовольствие просто от существования.  От чашки кофе, например.

— А на сцене вы стараетесь все контролировать?

— Нет, никогда нельзя все контролировать. Но можно очень хорошо  понимать жизнь, которую, как тебе кажется, ты создаешь. Если ты артист,  творческий человек, ты много мечтаешь. Ты постоянно в мечтательном  состоянии, в эйфории, в празднике, в представлении. Ты почти никогда не  бываешь в реальном мире, все время где-то еще. И для того чтобы твои  мечты сбылись, приняли форму произведения, которое даст возможность  другим людям почувствовать то, что ты чувствовал вчера, нужно  контролировать некоторое количество вещей — достаточно, чтобы это  произведение работало. Понимаете?

— Я читала, что, когда вы были ребенком, вы запоминали мелодии с помощью ракушек. Как это?

— Мне было девять, и моя сестра брала уроки на фортепиано. Я подошел и  стал сочинять мелодии — очень тупые, но мне хотелось их сохранить. Я  играл, играл, а потом мама сказала: «Авишаи, иди есть». На пианино  лежали маленькие ракушки. Я положил их на клавиши, чтобы запомнить  мелодию, потому что тогда еще не знал нот.